Рецензия на «Какой же он, предел мечтаний?» (Лазарь Витальевич Шестаков)

В жизни встречаются мечта, чудо
И другие кошерно-экзотические блюда.
Мечта- эмбрион поэтичного этюда,
А чудо толкает в игольное ушко верблюда.

Емельянов-Философов   16.04.2026 06:28   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Старик худой, с сумой, беззубый отцу» (Лазарь Витальевич Шестаков)

Здорово! Такой серьезный религиозный текст.

Дарья Макаричева   28.03.2026 09:45   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «23. 59» (Лазарь Витальевич Шестаков)

Точно и в тему

Ладыгин Алексей Александрович   19.03.2026 23:22   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Cредь торжества сомнительных сиятельств» (Лазарь Витальевич Шестаков)

И продолжал я есть и пить: не там, не с теми.

Увы, со мной такое тоже бывало. Сильные, цельные строки.

Дмитрий Клеонов   19.03.2026 09:13   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «23. 59» (Лазарь Витальевич Шестаков)

Живых всё меньше в телефонной книжке,
Звенит в ушах смертельная коса,
Стучат всё чаще гробовые крышки,
Чужие отвечают голоса.

Но цифр этих я стирать не буду
И рамкой никогда не обведу.
Я всех найду, я всем звонить им буду,
Где б ни были они, в раю или в аду.

Пока трепались и беспечно жили —
Кончались денно-нощные витки.
Теперь о том, что недоговорили,
Звучат, как многоточия, гудки.
__________________________

Валентин Гафт

Тауберт Ортабаев   17.03.2026 14:20   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Аннушкин круг» (Лазарь Витальевич Шестаков)

В этом стихотворении за внешне простой городской сценой открывается настоящее человеческое содержание. Чистые пруды, трамвайный круг, мороз, искры, бездомный щенок — всё это дано не как фон, а как напряжённая среда, в которой вдруг рождается тепло. Стихотворение начинается тревожно, даже жёстко, а заканчивается тихо и по-настоящему светло.

Очень выразительно работает само название: вспоминается и трамвай, и та самая Аннушка, за которой в культурной памяти тянется оттенок рока и странной городской судьбы. Но здесь этот код переосмыслен: если у Булгакова «Аннушка» связана с катастрофой, то здесь — наоборот, с неожиданным спасением и обретением душевного тепла.

Особенно сильны строки: «И я одинок, и он одинок». В них, на мой взгляд, и находится сердце стихотворения. Щенок здесь не просто трогательная деталь, а живое зеркало внутреннего состояния героя. Именно поэтому финальный жест так убедителен: это уже не жалость «сверху вниз», а подлинное узнавание другого как близкого.

По внутренней интонации стихотворение отчасти напоминает ту линию русской лирики, где человеческое раскрывается через отношение к беззащитному живому существу, — здесь можно вспомнить и Есенина, и в чём-то Рубцова. Но тут всё это перенесено в сугубо городской, нервный, почти булгаковский московский пейзаж, и потому звучит по-своему.

Очень хорош и финал с «вислоухим пассажиром метро»: он и точен, и человечен, и лишён всякой сентиментальной избыточности.

В целом получилось небольшое, но очень тёплое и художественно цельное стихотворение, где среди холода, шума и одиночества вдруг возникает простая, настоящая связь между двумя живыми существами.

Жалнин Александр   16.03.2026 13:27   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Зовет пульсар Цефея - маяка» (Лазарь Витальевич Шестаков)

Млечный Путь пишется всегда только с заглавной.

Светлана Салайкина   16.03.2026 09:16   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «23. 59» (Лазарь Витальевич Шестаков)

На вечер - у Вас написано, а я читаю - на ветер🙂

Аникша Сгуръ   15.03.2026 11:13   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Cредь торжества сомнительных сиятельств» (Лазарь Витальевич Шестаков)

В этом стихотворении особенно привлекает его густая, сумеречная атмосфера. Текст словно разворачивается на границе внешнего блеска и внутренней пустоты, где за «торжеством сомнительных сиятельств» проступает не праздник, а усталость, холод и ощущение какой-то глубинной неуместности. Уже первая строфа задаёт сильный эмоциональный регистр: за словесной нарядностью здесь чувствуется не восхищение миром, а трезвое и горькое его прозрение.

Очень выразителен сам ход образов. «Дворец», «парча», «черный шпиль», «тени» — всё это создаёт пространство почти петербургское по духу: тревожное, чуть мистическое, зябкое и внутренне надломленное. Но при этом стихотворение не уходит в отвлечённую символику, потому что рядом возникает живая, резкая, почти бытовая деталь — «мадам с пробегом». Именно это соединение высокого и сниженного придаёт тексту особую остроту: перед нами не стилизация, а живая поэтическая речь, в которой романтический мрак соприкасается с жесткой прозой жизни.

Отдельно хочется отметить интонацию. В ней есть и ирония, и обречённость, и какая-то почти исповедальная растерянность. Лирический герой не позирует, не пытается казаться значительнее, чем он есть, — и потому его внутреннее состояние воспринимается особенно достоверно. Строки «И я как вроде ни при чем, но я ведь с нею…» и особенно финальное «не там, не с теми» звучат очень сильно: в них уже не просто частная ситуация, а чувство человеческого несовпадения с собственной жизнью, с её кругом, её сценой, её случайными спутниками.

Финал вообще получился очень ёмким. Он не подводит черту, а будто оставляет в душе холодный отзвук всего пережитого. За внешней простотой последних слов скрыта настоящая горечь — не шумная, не декларативная, а потому особенно убедительная. Именно такие концовки обычно и запоминаются: они не объясняют стихотворение, а доживают его внутри читателя.

По ощущению этот текст стоит на пересечении нескольких линий.

Есть отзвук Блока — в самой атмосфере роковой городской ночи, теней, холодной обречённости и женского образа как спутницы гибельного пути.
Есть что-то от Высоцкого — в жёсткой разговорной подаче, в сочетании поэтического и бытового, в интонации человека, попавшего в перекошенный мир.
Местами чувствуется и поздний, городски-иронический нерв, близкий линии Евтушенко или некоторых современных авторов, где высокая метафизика сознательно перемешана с почти кабацкой речевой средой.

Но прямого подражания нет. Здесь есть собственный ход: петербургская теневая символика соединена с изношенной социальной реальностью. Это и даёт стихотворению его отдельный голос.

Спасибо за это стихотворение! В нём есть и образная сила, и атмосферность, и то внутреннее напряжение, которое отличает подлинную лирику от просто удачно построенного текста. Получилась вещь мрачноватая, но художественно цельная, с узнаваемым авторским голосом и хорошим послевкусием.

Жалнин Александр   15.03.2026 00:51   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Ступает чистый ангел дерзновенно» (Лазарь Витальевич Шестаков)

Это стихотворение строится как небольшая поэтическая притча о первичном бесстрашии детства, увиденного не просто как возрастная черта, а как почти онтологическое качество нового человеческого прихода в мир. Уже первая строка — «Ступает чистый ангел дерзновенно» — задаёт не бытовой, а возвышенно-символический строй. Ребёнок здесь мыслится как «чистый ангел», то есть как существо, ещё не испорченное страхом, расчётом, социальным самосохранением. Но важно, что эта чистота сразу соединена с активностью: ангел не созерцает, а «ступает», причём «дерзновенно». Внутренняя сущность текста с самого начала — не невинность как пассивность, а невинность как энергия выхода в бытие.

Объективная сторона произведения сравнительно ясна и компактна. Стихотворение развивается последовательно, строфически, без композиционных сломов: сначала дан образ ребёнка в мире природной непосредственности, затем раскрывается его бесстрашие в отношении мира живого, далее это качество обобщается до признака поколения, и наконец переводится в историко-этический план — как возможность победы над «гидрой сумрачного мрака». Такое построение можно назвать восходящим: от единичного образа — к коллективному смыслу, от психологической черты — к почти мессианской надежде. В этом отношении композиция у текста внятная и целеустремлённая.

Если говорить о субъективной стороне, то центральная мысль стихотворения такова: подлинное обновление мира приходит через бесстрашное, ещё не заражённое тьмой новое поколение. При этом мысль выражена не абстрактно, а через связку образов детства, природы, живых существ, доблести и финального исторического преодоления мрака. Метафорическое ядро текста — ребёнок как ангелический носитель бесстрашия. Это ядро достаточно традиционно по материалу, но в данном тексте оно получает не сентиментальное, а волевое раскрытие: здесь ребёнок не просто «чист», а потенциально исторически действенен.

Формула внутреннего движения здесь может быть выражена так:
СС₀ — ребёнок как существо чистоты и естественной бесстрашности;
ОС — последовательное поэтическое развёртывание этого качества через природные образы, мотив игры, поколенческую перспективу и героико-исторический финал;
СС₁ — ребёнок уже не просто как невинное существо, а как носитель будущего преодоления тьмы, как залог «прогрессивного дня».
То есть некоторое качественное развитие в тексте действительно есть: исходный образ углубляется и историзуется. Это важное достоинство стихотворения. Оно не остаётся на уровне одного красивого сравнения, а пытается довести свой образ до смыслового итога.

Вместе с тем именно на уровне обратного перехода объективной стороны в субъективную обнаруживается и некоторая слабость. Первые две строфы живее и конкретнее: «травы ковер по сказочной росе», «коварства змей, паук или лягушка», «любая тварь — красивая игрушка» — здесь мир дан через непосредственное детское вхождение в живое. Но в третьей и особенно четвёртой строфе конкретная художественная материя начинает уступать место декларативности. Формулы вроде «доблести знаменье», «гидра сумрачного мрака», «прогрессивный день» несут смысловую нагрузку, но уже звучат более риторически, чем образно. Иначе говоря, текст движется от живой образности к идейному провозглашению, и именно здесь художественная энергия несколько ослабевает.

С точки зрения объективной стороны стихотворения, техника в целом добротна, но неровна. Интонация высокая, приподнятая, местами почти гимническая. Это соответствует замыслу, однако отдельные словесные решения производят впечатление не до конца отшлифованных. Например, строка «Лишенный чувства страха — как и все» синтаксически и логически звучит неоднозначно: выражение «как и все» может сбивать фокус, потому что не вполне ясно, кого именно включает это «все». Есть и шероховатости пунктуационно-ритмического порядка: «Неудержимость выступить вперед» — смысл понятен, но сама конструкция чуть тяжеловесна. В результате местами чувствуется, что мысль опережает словесную доработку.

Историко-поэтически текст тяготеет к линии гражданско-символической поэзии, где детство мыслится как нравственный и исторический ресурс будущего. В этой традиции можно вспомнить и романтическое возвышение ребёнка как существа, стоящего ближе к истоку бытия, и более позднюю гражданскую поэзию, где новое поколение призвано преодолеть тьму старого мира. Но у Шестакова это соединено с образами почти сказочно-биологического мира — змеи, паук, лягушка, «любая тварь». Именно здесь у текста есть собственная живая опора: не в абстрактной публицистике, а в попытке увидеть бесстрашие как естественное родство ребёнка с бытием.

Если подвести итог по существу, то стихотворение художественно состоятельно прежде всего своей центральной интуицией: детская чистота здесь понята не как хрупкость, а как сила наступающей жизни. Это сильная и внутренне благородная установка. Текст обладает смысловым вектором, внутренним подъёмом и ясной идеей. Его лучшие места — там, где эта идея держится на конкретном образе. Его слабые места — там, где образ уступает место лозунговой риторике. Поэтому общий вывод можно сформулировать так: стихотворение несёт подлинный ценностный импульс и содержит реальное внутреннее движение, но для полной художественной завершённости ему не везде хватает образной дисциплины и словесной точности. Потенциал текста несомненен; особенно он раскрывается в первой половине, где ангелическое бесстрашие действительно становится поэтически зримым.

Жалнин Александр   14.03.2026 11:28   •   Заявить о нарушении