Рецензия на «Любовь и Ненависть» (Татьяна Ивлева 4)

Танечка, здравствуйте!
Специально выделила время, чтобы вернуться, и перечитать Вашу мини - поэму, которая не может оставить равнодушной. Очень ясные образы. Сразу представляется пятилетняя девочка, которая слушает приёмник, познаёт мир, взрослеет. Она мне напомнила меня, я тоже бегала к радио, чтобы послушать радиоспектакли. И чувства её, мне кажется, многим понятны.
Я с Вами полностью согласна. Предатель - хуже врага. Особенно в такие годины, как сейчас.
Светлая память погибшем защитникам, и победы нам всем!
Обнимаю Вас, дорогая!
С теплом,
Наташа

Наталия Шишкова   28.08.2026 21:33   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Любовь и Ненависть» (Татьяна Ивлева 4)

Танечка дорогая, какие жизненные строки! Правдивые и честные!

*
Из книжек и фильмов померкли герои,
Когда рядом с нами такое родное!

*
Осталась лежать вместе с сыном на поле,
Иль в танке сгорела, погибла в неволе
От пыток садистов. Весь мир им — пустыня.
Любая из них для народа - святыня.
.....

Победы, мира, человечности нам, людям-человекам!
Обнимаю душой, желая здоровья, сил, теппения...
С теплом...

Людмила Пайль   30.06.2026 01:53   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Другу» (Татьяна Ивлева 4)

Прямо в точку! По-моему, получился прекрасный шлягер в стиле " А я говорю, луна, говорю...". Только там вальс, а здесь кадриль. Песня хоть сейчас пойдет в народ, я думаю, если придать ей соответствующий пинок.ИИ хорошо почувствовал народную частушечную музыку твоих стихов. Следующее творение ИИ на слова Ахматовой совершенно бездарное получилось. А это - просто Бесамe мучо какое-то!

Надежда Волкова 4   26.06.2026 08:34   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Любовь и Ненависть» (Татьяна Ивлева 4)

Татьяна!
Вы знаете святость в Любви и поступках.
Как мало осталось таких непреступных.
И детство, и юность-
- Ваш след на бумаге!
Мне хочется думать.
Стихи вместе с Вами!

С Уважением!

Александр Бам 46   19.06.2026 12:23   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Любовь и Ненависть» (Татьяна Ивлева 4)

Великолепные стихи, дрогая Татьяна! Согласен с каждой буквой. Всего самого доброго Вам! С искреннним уважением,

Димитрий Акимов   20.05.2026 12:25   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Старухи на фоне исторического процесса. 3 действие» (Татьяна Ивлева 4)

«Старухи на фоне исторического процесса» воспринимается не столько как “социальная пьеса”, сколько как театр памяти, где быт (печка, ведро, письма, семечки) вдруг оказывается равным по силе — и даже страшнее — новостной ленты и лозунгов. Ваш главный фокус — не «про 2009-й», а про то, как у человека отнимают опору во времени, и как родные вынуждены жить в этом обрушении — ежедневно, буднично, без героической музыки.

Что цепляет сильнее всего:

1) Болезнь как режиссёр и композитор.
Тамара Дмитриевна не просто персонаж — это “аппарат монтажа”, который рвёт реальность на куски и склеивает заново: молитва — рядом с Волгой из Байкала, паспорт — рядом с “грудными детьми”, барыня — рядом с беспомощностью. И это сделано не медицинской сухостью, а театральной пластикой: перчатки, ридикюль, «московское время восемь часов ровно» — как метроном, который держит распадающийся мир.

2) Лариса — трагикомический “титан будней”.
У вас очень точная, не киношная правда: она не святая и не ведьма. Она может ласково кормить «килечкой» и в ту же минуту сорваться, потому что “я же старая уже!” — это крик не эгоизма, а истощения человека, который один держит дом, мать, свою слепоту/страх слепоты, и ещё должен “быть нормальным”.

3) Письма и песни — как документ времени без публицистики.
Приём с письмами в первом действии — сильный ход, потому что он показывает: история здесь не в газетах, а в чужом почерке, в “лампочку не достал”, в “хлеба побольше ешь”. А дальше (во 2–3 действиях) музыкальные видения Тамары Дмитриевны превращают память в буквальный сценический шум/какофонию: красиво и жутко.

Очень удачные сцены:

Ночная сцена с клюшкой и “прости его”: здесь не “про мораль”, а про невозможность причинить смысл там, где смысл рвётся. И потому реплика «Простить? Зачем?» звучит страшнее любой ругани.

Погром под оперную какофонию (3 действие): редкий случай, когда “разрушение декораций” не трюк, а точная метафора: внутри человека рушится интерьер реальности — и театр имеет право это показать физически.

Скайп с сыном: современная “родня на расстоянии” врезана в деревенскую печку и авоську очень органично — и от этого больнее.

О чём пьеса на глубине:

Для меня это история о том, что старость — не возраст, а потеря адресов: адресов людей, предметов, слов, Бога, страны, собственной роли. И на этом фоне “исторический процесс” становится не главным, а вторичным шумом — потому что личный распад времени куда ближе и беззащитнее.

Итоговое читательское впечатление:

Эта пьеса оставляет редкое послевкусие: не “понравилось/не понравилось”, а как будто пожил внутри чужого дома, где ты слышал тиканье часов, шорох писем и вдруг понял, что “дом” — это и есть время. И когда время уходит из человека — близким приходится становиться ему временем вместо него.

Жалнин Александр   09.02.2026 16:12   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Круговорот пеньков в природе» (Татьяна Ивлева 4)

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

(«Поэту». Отрывок – А.С.Пушкин)

Надежда Волкова 4   09.02.2026 14:01   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Старухи на фоне исторического процесса. 2действие» (Татьяна Ивлева 4)

Как читатель, во 2-м действии я вижу главный поворот пьесы: в первом акте дом был “архивом” (письма, голоса эпох), а здесь он становится палатой памяти, где история уже не в бумагах — она ходит по комнате в перчатках, шляпке и с ридикюлем. Болезнь Альцгеймера показана не “медицински”, а театрально точно: как качели личности, где мгновения ясности сменяются провалами, капризом, агрессией и внезапным детским страхом.

Что работает особенно сильно

Появление Тамары Дмитриевны — без “высоких слов”: “Здравствуйте. А вы кто?” и тут же — отёки, кровоизлияния, конфеты при диабете. Это сразу делает ситуацию физической, а не абстрактно-трагической: болезнь не “про душу”, она ещё и про тело, которое некому грамотно держать.

Ниночка прорисована жестко и жизненно: “отдохну от тебя” — реплика неприятная, но честная; она мгновенно включает тему будущего предательства/снятия ответственности: формально “на две недели”, а воздух уже подсказывает другое. И Людмила это почти пророчески проговаривает.

Диалоги Ларисы с матерью — драматургическое золото именно своей повторяемостью: “я твоя дочь” возвращается как рефрен, и каждый раз звучит иначе — то как просьба, то как приговор, то как детская попытка “доказать любовь”. Болезнь делает из любви рутину ухода, а из ухода — испытание достоинства.

Театр внутри театра

Самая сильная находка 2-го действия — как вы вводите галлюцинации: не ради красоты, а как конкурирующую реальность. Вальс “Амурские волны” с оркестровой грандиозностью — это не ностальгический номер, а территория, где Тамара Дмитриевна “нормальна”: там есть Миша, порядок, молодость, музыка, понятные роли. А реальность (разбитая посуда и “чччерт… недотепа”) врывается и рушит этот рай. Очень точное столкновение двух миров: мир воспоминаний — гладкий и торжественный, мир настоящего — неловкий и ломающийся.

И финал с “Пряхой” и тиканьем часов — сильнейшая точка: музыка уходит, остаётся время, которое не лечит, а перемалывает. Это уже не просто “про старость”, а про исторический процесс в чистом виде: время делает всё необратимым, и человек остаётся без опоры — кроме ритуалов (молитва, перчатки, паспорт, ридикюль).

Самая жёсткая сцена

Ночная сцена на улице, когда Тамара Дмитриевна фонариком светит Ларисе в лицо и бьёт её клюшкой, принимая за “отца-сволочь”, — это момент, когда пьеса перестаёт быть “про быт” окончательно. Здесь вскрывается корень: болезнь вытаскивает из глубины непрожитую травму. И ответ Ларисы “прости его” — не морализаторство, а попытка спасти мать (и себя) хоть каким-то смыслом. А потом — мгновенное “А вы кто?” и “Что-то мне поесть захотелось” — и зрителю становится физически холодно: смысл, который ты построил, в этой болезни не удерживается.

Небольшое замечание по плотности (не придирка, а как читательское ощущение)

Новости радио (Обама, Гвинея-Бисау, Доку Умаров, премии) создают документальную “прошивку времени”, но их много и они звучат почти списком. На сцене это может просесть, если не сделать их ритмом (коротко-коротко-коротко, с точными реакциями Ларисы) или не выбрать 1–2, которые сильнее всего рифмуются с действием. Сейчас задумка ясна и хороша, просто есть риск перегруза экспозицией.

Итог:

2-е действие — это уже не “предисловие к Альцгеймеру”, а сердце пьесы, где дом превращается в поле боя между прошлым и настоящим. Лариса здесь вырастает в трагическую фигуру без пафоса: она не геройствует, она тащит, и от этого больнее. А Тамара Дмитриевна одновременно страшна и жалка, и временами — трогательно-прекрасна в своей “барыне с перчатками”, которая пытается удержать мир хотя бы этикетом.

Если первое действие заставляло читать дальше из интереса, то второе — уже из внутренней необходимости: тут начинается настоящая цена любви — когда тебя не узнают, но ты продолжаешь узнавать.

Жалнин Александр   07.02.2026 09:42   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Старухи на фоне исторического процесса. Пьеса. 1 д» (Татьяна Ивлева 4)

Как читатель, я воспринимаю «Старухи на фоне исторического процесса» не как “социальную пьесу про деревню”, а как театр памяти, где быт — это сцепление эпох, а “исторический процесс” не где-то в учебнике, а внутри кухни, печки, писем и чужого голоса из скайпа. Уже аннотация обещает столкновение размеренного выживания с разрушительным вторжением болезни Альцгеймера — и в первом действии это столкновение подготовлено очень умно: дом Ларисы сначала наполняется не матерью, а голосами времени — письмами, политическими обрывками, тоской по фабрикам и срывами на тему “кто виноват”.

Что цепляет сразу

Первый режиссёрский “крючок” — звук: визг ударов по трубе “как набат”. Это не просто эффектное начало — это заявка на тон: жизнь здесь не рассказывают, её буквально вколачивают в землю. Лариса “для себя строю” — формула характера и главной темы: не героизм, а упрямое право на пространство, где можно дожить достойно.

Второй крючок — среда: посёлок показан не открыткой, а системой отношений. Серёга — гротескно-жалкий и опасный одновременно, отец Серёги — “как будто его нет”, но он есть как пустая, выжженная точка внутри общей картины. Егор с его самоуверенной “силой” и бытовой эротикой (голый по пояс, джинсы сползли) — тоже знак эпохи: жизнь после больших смыслов, где остаётся демонстрация тела, хватки, статуса. Всё это работает как социальный хор без морализаторства.

Самое сильное в первом действии

Это, на мой взгляд, композиция “дом = архив”. Письма, которые Лариса жжёт или бережёт, становятся не реквизитом, а судом времени: “прошлым своим печку растапливаю” — реплика на грани смеха и боли. В письмах одновременно любовь (пусть и второсортная “лапша на уши”) и катастрофа девяностых (“зарплату не дают”, “хлеба побольше ешь”). Очень точный приём: история приходит в дом не лозунгом, а почерком.

Дальше — женский дуэт Лариса/Людмила. Их разговоры о детях, вере, Союзе, “коммунисты всё продали”, “я за коммунистов голосую” — хороши тем, что не превращаются в агитку: это спор людей, которые за идеологией прячут личную боль (бездетность, страх старости, обида на развалившуюся опору). И в этот реализм аккуратно вставлена поэзия поведения: кукольные голоса, палочка, “трупничаю” — Людмила живёт ролью, потому что иначе ей страшно.

А затем — резкие, почти незаметные “иглы”: глаукома (“Я слепну”) — коротко, буднично, и от этого страшнее; новость о внучке — как кислородный взрыв: молитва, колени, “десять лет вымаливала”. Здесь автор попадает точно: счастье не отменяет драму, оно просто на минуту делает человека живым.

Театральность и риск

Финал первого действия — сновидения, бывшие возлюбленные, детство, немец с Пушкиным, “стеклянный куб”, “беззвучный крик” — это уже прямой вход в главную тему будущих действий: когда реальность станет невыносима (болезнь матери), психика будет отвечать сценами, песнями, галлюцинациями. Театрально это выглядит мощно и зрелищно, особенно если режиссёр найдёт простое решение куба и многослойных “видений”. Но тут же и риск: важно удержать меру, чтобы фантасмагория не “съела” человеческую правду первых явлений. Пока баланс держится: сновидения вырастают из реальных ран Ларисы (“Он меня не любил!”), а не из абстрактной красоты.

Итоговое впечатление.

Первое действие оставляет ощущение крепко сделанной, очень русской по нерву пьесы, где “старухи” — не про возраст, а про последнюю стадию честности, когда уже нельзя жить в красивых словах. Исторический процесс здесь не фон, а давление: оно входит в дом вместе с бедностью, эмиграцией, письмами, рухнувшими фабриками и будущей болезнью. И именно поэтому хочется читать дальше: потому что подготовлена сцена, на которой память — и личная, и национальная — начнёт вести себя как действующее лицо

Жалнин Александр   06.02.2026 13:26   •   Заявить о нарушении

Рецензия на «Дневник. Мысль материальна» (Татьяна Ивлева 4)

Спасибо, Татьяна, прочитал с удовольствием. Для меня это благодатная тема.
Верю в то, что мысль материальна и бог создал всё, что есть на свете.
И в то, что нет в жизни мелочей. Меня могло утопить, убить о камни с моста,
заморозить при минус 40 в лёгкой одежде, разбить в вертолёте несколько раз
(я лётчик), но всё обходилось. Из этого я сделал вывод, что меня оставляют жить для чего-то.
Однажды в далёком 1971 г. в Хабаровске пошёл дождь,который изменил всю мою судьбу.
Так что мелочей нет, это жизненные вехи. Даром предвидения не обладаю, но это тоже хорошо, иначе изменилась бы моя судьба. Бог создал человека по образу и подобию не потому, что бог похож на человека (иначе сразу вопрос: бог мужчина или женщина?), а потому, что человек способен лечить самого себя и других, воздействуя на сознание, силой мысли. Поэтому уверен, что бог - это Мысль.
Не зря в писаниях сказано: Сначала было слово. И слово это было бог.
А что есть слово? Это озвученная или написанная мысль.
Всего вам доброго.

Александр Георгиевич Козлов   08.01.2026 14:33   •   Заявить о нарушении